— Например, поддержки?
— Это вообще что‑то из разряда фантастики. Когда ты смотришь по телевизору, кажется: «Ну поднял партнер девушку над головой, прокатился, поставил — красиво». В жизни понимаешь, какой это адский труд. Нужна не только сила, но и точность, баланс, доверие. Одно неверное движение — и можно улететь на лед вдвоем. Первую поддержку я запомню надолго: у меня ноги дрожали, у Саши — идеальный баланс, а в голове только одна мысль: «Только не урони, только не урони».
— Трусова не боялась экспериментировать с такими сложными элементами?
— Она суперпрофессионал. Если она соглашается на элемент, то точно понимает, как его делать и где могут быть риски. Мы никогда не шли на безумие ради шоу. Все пробовали постепенно, отрабатывали без скорости, без музыки, потом по чуть‑чуть усложняли. Это со стороны может выглядеть как безрассудный риск, но на самом деле за каждым выходом на лед стоит большая подготовка.
— Был момент, когда ты подумал: «Все, не вывезу, это не мое»?
— Первые недели — постоянно. Организм сопротивлялся: другие мышцы, другая координация, даже походка меняется, когда ты постоянно на льду. Плюс психологическое давление: ты работаешь не просто с фигуристкой, а с человеком, чье имя знает вся страна. Ошибся — и потом неделю будешь переваривать, что подвел не только себя, но и ее.
— Как проходил ваш обычный тренировочный день?
— Сначала — индивидуалка с тренером: скольжение, шаги, повороты, базовые элементы, чтобы я хотя бы уверенно стоял на коньках и контролировал тело. Потом подключалась Саша — отрабатывали уже сам номер: хореографию, взаимодействие, поддержки. Очень важно было не только выучить движения, но и научиться чувствовать друг друга. Фигурное катание в паре — это по сути танец доверия.
— Насколько сильно помогал тебе твой актерский опыт?
— Вначале почти не помогал. Я был настолько зажат страхом упасть и кого‑то травмировать, что о каких‑то эмоциях, мимике и подаче речи не шло. Лишь ближе к середине проекта появился запас прочности в технике, и тогда уже можно было добавлять актерство: смотреть в камеру, в зал, строить историю внутри номера. Саша в этом смысле круто помогает — она знает, как «продавать» прокат зрителю.
***
— В одном из выпусков Татьяна Тарасова очень жестко раскритиковала ваш номер. Как ты это пережил?
— Когда на тебя обрушивается критика такого уровня специалиста, сначала холодеет внутри. Но потом включается голова: если человек с таким опытом что‑то говорит, значит, в этом есть смысл. Понятно, что эмоционально это больно, ты вроде стараешься, выкладываешься, а тебя режут по живому. Но если убрать эмоции, критика становится инструментом роста.
— Не было обиды на Татьяну Анатольевну?
— Обижаться на человека, который столько сделал для фигурного катания, — странно. Да, она прямолинейна, иногда очень жесткая. Но это стиль человека, который привык к высочайшим стандартам. Она не будет гладить по головке только потому, что ты актер, а не профессиональный спортсмен. В этом даже есть уважение: к тебе относятся как к равному участнику процесса, а не к «бедняге с нулевым уровнем».
— Вы как‑то обсуждали эту критику с Сашей?
— Мы с ней в принципе недолго обсуждали подобные вещи. Саша из большого спорта, для нее жесткие комментарии — часть профессии. Она не делает из этого трагедию. Максимум: «Окей, это не получилось, в следующем номере сделаем лучше». Такой подход очень помогает не зацикливаться на негативе и идти дальше.
— После слов Тарасовой хотелось доказать ей обратное?
— Естественно! Включился режим: «Сейчас всем покажу». Ты уже не думаешь, тяжело, не тяжело, есть силы или нет. Появляется спортивная злость. И это крутое чувство, особенно для человека из другой сферы. Я вдруг понял, как живут профессиональные спортсмены: каждый старт — возможность доказать себе и окружающим, что ты можешь больше.
***
— Ты несколько раз упоминал «Спартак». Ты болельщик?
— Да, я давно болею за «Спартак». Для меня это не просто футбольный клуб, а отдельная вселенная эмоций. Победы, поражения, вечные качели — в этом есть что‑то родное. Когда ты любишь команду, ты с ней во всех состояниях, а не только когда она на вершине.
— Фанатский опыт как‑то помог на льду?
— Звучит неожиданно, но да. Когда ты на трибуне, ты чувствуешь энергетику стадиона, давление, ответственность перед людьми, которые верят в команду. На «Ледниковом» ощущение схожее: вот камера, вот зрители, и ты понимаешь, что они ждут от тебя эмоций и честности. И еще — «спартаковская» история про характер: не сдаваться, даже когда все против тебя. На льду это очень пригодилось.
— Представлял себе, что катаешься под гимн «Спартака»?
— Мы, конечно, не ставили такие номера, но что‑то от футбольного драйва внутри было. Когда включается музыка, ты должен разорвать пространство: как футболисты рвут поле во время матча. К тому же в «Спартаке» всегда ценили атакующий стиль, а в наших номерах мне тоже хотелось не прятаться за партнершу, а идти вперед, брать ответственность.
***
— Ты говорил, что чувствовал себя «белой вороной» на льду. Когда это ощущение ушло?
— Примерно к середине проекта. В какой‑то момент я поймал себя на мысли, что иду на тренировку не с ощущением страха, а с предвкушением. Да, все равно было тяжело, но появилось чувство контролируемости процесса. Ты уже не просто выживаешь, а действительно начинаешь творить, искать нюансы, предлагать идеи по номеру.
— Что было самым неожиданным в фигурном катании?
— Насколько это все одновременно красиво и жестко. Мы видим картинку: блеск, музыка, улыбки. А за кулисами — синяки, страхи, бесконечные повторы одного и того же движения, чтобы оно стало естественным. Мне казалось, что актерская профессия изматывает, но после «Ледникового» я по‑другому посмотрел на спорт. Это образ жизни, а не работа по расписанию.
— После проекта ты стал иначе относиться к фигуристам?
— Однозначно. Раньше я просто видел красивое шоу. Теперь у меня перед глазами — конкретные лица, конкретные усилия. Понимаю, что стоит за каждым прыжком, за каждой поддержкой. Когда видишь, как человек день за днем выходит на лед, падает, встает и снова пробует — начинаешь уважать этот труд на другом уровне.
***
— Как ты оценишь вашу с Сашей химию в паре?
— У нас была рабочая химия. Без романтизации, без каких‑то лишних историй. Есть задача — есть путь ее решения. Я уважал ее границы, она — мои. Это очень взрослая модель взаимодействия. Плюс у Саши был маленький ребенок, вся ее внутренняя жизнь была сосредоточена вокруг семьи и спорта. Мы встречались на льду, делали дело и разъезжались.
— Было ли давление из‑за того, что рядом с тобой — олимпийская медалистка?
— Конечно. Ты понимаешь, что любой ее шаг сравнивают с прежними достижениями. И рядом с этим должен стоять ты, человек, который месяц назад не умел нормально кататься. Это внутренний вызов: соответствовать уровню партнера, не быть балластом, не превращаться в «человека, которого тащит чемпионка». Мне важно было, чтобы зритель видел именно пару, а не «звезду и случайного пассажира».
— После всей истории с вырванными из контекста словами в твоем канале у тебя не появилось желания вообще перестать делиться закулисьем?
— Появилось сильное желание сто раз думать, прежде чем что‑то выносить в публичное пространство. Когда ты общаешься с людьми напрямую, тебе кажется, что это честный разговор. А потом отдельную фразу вырывают, перекручивают, и на выходе — совсем другая история. Я не хотел задеть Сашу, не имел цели выставить ее в плохом свете. Напротив, я переживал за наш общий результат. Но урок получил серьезный.
***
— Что тебе дала работа в «Ледниковом периоде» как актеру?
— Прежде всего — ощущение, что границы возможного намного шире, чем тебе кажется. Когда человек, который никогда не стоял на коньках, выходит и катается в сложных постановках — это ломает внутренние барьеры. Плюс я стал лучше чувствовать тело, пространство, партнера. Все это напрямую переносится в актерскую профессию: сцена, кадр, партнер — это тоже своего рода «лед».
— Хотел бы еще раз вернуться в подобный проект?
— Если честно, сейчас я бы сначала очень хорошо выспался, а потом уже думал, возвращаться или нет. Но в целом — да, это классный опыт. Только уже хотелось бы прийти не с нулевой базой, а с каким‑то уровнем, чтобы не тратить первые недели на выживание, а сразу включаться в творческую часть.
— Как бы ты одним предложением описал Александру Трусову после этого опыта?
— Сильный, дисциплинированный, очень целеустремленный человек, который умеет быть жестким в работе и при этом человечным в общении. И да, я по‑прежнему считаю, что Трусова — достояние России.
— А фигурное катание для тебя теперь что?
— Раньше это был просто красивый телевизионный спорт. Сейчас — мир, в который мне посчастливилось заглянуть изнутри. Я не стал фигуристом, но стал человеком, который знает цену этому ледяному блеску. И это знание останется со мной надолго.